14 янв. 2017 г.

Татьяна Трофимова. Синдром Некрасова

Дуб — дерево. Роза — цветок. Россия — наше отечество. Некрасов — поэт народа. Но что на самом деле стоит за этой, казалось бы, хрестоматийной истиной? По просьбе «Горького» Татьяна Трофимова рассказывает, что воспевание народа было не страстью поэта, а сознательным проектом, для осуществления которого пришлось идти на большие жертвы.
Одно упоминание поэта Николая Некрасова сегодня вызывает у среднестатистического человека с бэкграундом из школьной программы гримасу чего-то среднего между зубной болью и неловкостью. Скучно, уныло, а что поделать — певец народных страданий и борец против угнетения простых людей, вроде надо уважать. Но все-таки все эти женщины, селения, голодные дети, раздолбанные дороги и тройки — ради удовольствия вечером на досуге читать точно не будешь. Современники, однако, при упоминании имени Николая Некрасова испытывали совсем другие чувства. Едва ли не покрываясь багровыми пятнами, они цедили: подлец! Радеет за общественное благо чуть ли не в авангарде революционной борьбы, а сам двурушничает и сдает своих же авторов. Гнев, презрение, обвинения в лицемерии.
Поначалу, когда издаваемый Некрасовым журнал «Современник» набирал обороты, а сам он решил выпустить свое первое собрание сочинений, реакция читателей была похожей на нашу. Критик Дружинин в 1856 году по случаю выхода сборника писал о незавидной доле Некрасова — сочетать сиюминутное содержание и блестящую поэтическую форму, вот только разглядеть и полюбить второе вопреки первому — чудовищный труд. Кроме того, такая уж судьба у издателя — все его неудачи будут многократно тиражироваться, а удачи восприниматься лишь как должное. Собрание сочинений открывалось хрестоматийным «Поэтом и гражданином», в котором Некрасов, продолжая долгую традицию провокационных разговоров, уверял, что такие наступили времена, когда всякий, кто способен написать хоть сколько-нибудь сносный поэтический текст, должен выйти в авангард борьбы. Так он сам последовательно, как кажется, и поступал.
Спустя же десять лет писатели «Современника» смотрели на своего издателя Некрасова, ожидая от него хоть каких-то объяснений. Как он мог прочитать хвалебную оду консерватору, ретрограду, жестокому графу Муравьеву, человеку, который только что хладнокровно подавил польское восстание в Российской империи? Как он мог поставить под сомнение все те идеалы революционной борьбы за освобождение народа и построение справедливого общества, во главе которых сначала встал со своим «Современником», а затем и сплотил вокруг всех сочувствующих? Некрасов до объяснения не снизошел, как ни в чем не бывало продолжив заниматься издательскими делами. «Браво, Некрасов… этого и мы от вас не ждали», — не мог скрыть тогда разочарования и ощущения предательства Герцен.
Но, наверное, главный вопрос, который стоило задать современникам Некрасова, мог бы звучать так: что происходило в сознании этого человека, прибивавшего гвозди на карету, чтобы на ней не пытались прокатиться дети городской бедноты, и при этом продолжавшего писать о народных страданиях и подчинившего свой талант идее?
Обычно принято рассказывать, как Некрасов с детства видел тяжелую жизнь простого народа, как с отцом, служившим исправником, ездил взимать недоимки, сколько человеческих драм наблюдал так, походя. Но если посмотреть на места детских воспоминаний поэта — дорога Костромского лугового тракта, родная деревня на повороте, семейная церковь, где венчались все его многочисленные родственники, крепкие старые избы, — едва ли все это способно вызвать то чувство безысходности, которое сейчас с ними связывают. Напротив, эта повторяющая рельеф живописного берега Волги и подтапливаемая весной дорога овеяна большой историей. Тут происходило практически все самое важное: везли на царствование Михаила Романова, этапировали декабристов, по этой дороге проезжал Островский — «восхитительные виды», «обетованная земля».
Что вызывает чувство безысходности — это семейная история Некрасова. Несчастливый брак родителей — канонический побег романтической барышни с армейским офицером по большой любви, проигранное сразу же состояние, потом вечная бедность, куча детей в семье (тринадцать братьев и сестер), не слишком удачные попытки выучиться в гимназии, наконец — поездка в Петербург, чтобы поступить в дворянский полк, и в последнюю минуту измененное решение. В университет, как того желал, Некрасов тогда не поступил, но содержания от отца за непослушание лишился. За этим последовали несколько лет поденного труда: частные уроки, мелкие статейки, сказки в стихах, водевили для Александринского театра — Некрасов брался за все.
О том, какие амбиции стояли за этим, стало понятно в 1840 году, когда Некрасов, скопив средства, решил издать свой первый поэтический сборник. Подобно многим провинциальным молодым людям, переезжавшим в те годы в Петербург, Некрасов, оказывается, мечтал о славе романтического поэта. Мрачные баллады о злом духе и ангеле смерти он собрал в книжку под названием «Мечты и звуки» и подписал инициалами «Н.Н.». Долго ожидаемой славы, однако, не случилось: кто-то сборник сдержанно хвалил, но пренебрежительный отзыв уже тогда авторитетного Белинского так ударил по самолюбию, что Некрасов ходил по лавкам и скупал собственный сборник, чтобы тот никогда не попал больше никому в руки.
А после стал другим Некрасовым. Спустя несколько лет один за другим он запускает блестящие литературные проекты. «Физиология Петербурга» закладывает основу нового литературного направления, на благо которого старается тот самый Белинский. В «Петербургском сборнике» опубликован дебютный роман Достоевского «Бедные люди», которого сравнивают с великим Гоголем и от которого много ждут. Годом позже выкупленный у наследников Пушкина «Современник» в руках Некрасова становится культовым журналом, определяющим не только чтение, но и в целом канву литературного процесса того времени. На его страницах задаются главные вопросы: в каком направлении должна двигаться литература, следует ли ей довольствоваться только эстетической функцией и каковы должны быть ее отношения с народом — и даются ответы. Да, литература должна принять на себя функцию общественного ориентира, если нужно — стать учебником и воспитать в читателе новое сознание, которого и не хватает для построения другого общества.
Но есть одна маленькая проблема.
«Стихов нет», — так в 1850 году Некрасов начинает свою статью в цикле «Русские второстепенные поэты». После Пушкина и Лермонтова любой тренированный человек способен написать гладкий стих, и это перестало быть достижением. К тому же эпоха требует такого содержания, которое лучше всего (да и выгоднее, замечает Некрасов, хотя бы по количеству листов текста и оплаты за него) вкладывается в прозу. Но почему-то потребность в поэзии у читателя все равно остается. Выход, по мнению Некрасова, очевиден: надо научиться сочетать актуальное содержание и традиционную поэтическую форму. Понятно, что такие боговдохновенные поэты, как Пушкин, рождаются нечасто, поэтому нужно уметь обходиться обычным мастерством и ремеслом.

Некрасов в период «Последних песен». Художник: Иван Николаевич Крамской. 1878 год
Фото: art-pics.ru
Некрасов холоден и последователен. Раз нужен поэт, который будет воплощать на практике идеи его детища «Современника», — значит, он сам будет таким поэтом. Что на самом деле Некрасов принес при этом в жертву, видели современные ему критики, указывая на контраст формы и содержания и пророча ему забвение. Забвения не наступило, но по мере увеличения временной дистанции отторжение некрасовской поэзии из-за этой двойственности только усиливалось. Хотя и в начале ХХ века историки литературы говорили о революционности стиховой формы Некрасова.
Начав с пародирования высокой поэзии, вступив в диалог с пушкинской и лермонтовской традицией и развернув целый экспериментальный поэтический полигон, Некрасов нашел нужную интонацию. В результате появился так называемый говорной стих — поэтическая форма, в которой бытовое содержание вольно укладывается в поэтические строки и внезапно органически преодолевает ранее жесткий стихотворный метр. Объемные драматические диалоги, прозаические сюжеты, каждый из которых можно развернуть в целую повесть, масса бытовых подробностей, характерных разве что для физиологических очерков, чуть ли не исторические романы в стихах и бесконечная простонародная речь — поэзия Некрасова способна выдержать практически все, что его время готово ей предложить. И все окантовано в стихотворную форму так, что знающим толк в поэзии критикам остается только охать.
Фальшь, профанация, — твердили современники, — на самом деле он не любит народ, это все ставка на дешевую популярность. Тексты Некрасова, действительно, расходятся так широко, как никакой поэт ранее не мог вообразить: рабочие, простые люди, разночинцы и будущие революционеры ликовали, что наконец их чувства и стремления обрели словесное выражение. Сам же Некрасов в начале 1860-х решает приобрести бывшее имение Голицыных Карабиха, отвергнув предложение отца отдать ему в пользование родное Грешнево и выбрав роскошный дом с колоннами, подъездной аллеей и связанными единым переходом с главным домом флигелями в 40 километрах на другом берегу Волги. Заплатив за Карабиху безумные деньги, Некрасов одновременно приобрел винокуренный завод, а чуть позже большой дом в Ярославле. Заводом Некрасова современники тоже любили попрекать — певец народных страданий теперь сам усугубляет их.
Некрасовская поэзия — феномен, который выглядит куда интереснее при погружении в контекст. С большой дистанции кажется, что по непонятным причинам этот человек просто очень сильно любил народ и посвятил ему бесконечное количество сил. С чуть меньшей становится видна та поэтическая жертва, которую он принес своему делу: какой бы революционной ни была созданная им стихотворная форма, едва ли она поможет справиться с тем отторжением, которое вызывает содержание. И только вблизи виден удивительный внутренний конфликт — стремление как можно дальше уйти от воспоминаний о невыносимой бедности, собственных иллюзиях и жизни среди народа и одновременно холодное понимание, что именно народная тема при всей ее неприглядности решает. Пока современники обвиняли его в лицемерии, Некрасов делал разумные ставки на большинство.

12 янв. 2017 г.

Светлана Волошина. Некрасов: Джекил и Хайд русской литературы

Николай Некрасов был не только одним из крупнейших демократических поэтов своего времени, но и картежником, дельцом, гурманом и даже, как полагают некоторые, аферистом. Лирический герой Некрасова и сам автор стихов в защиту народа — можно ли поставить между ними знак равенства? По просьбе «Горького» Светлана Волошина попыталась разобраться в этом непростом вопросе.
Одной из самых ярких фигур — и литературных, и публичных — России середины XIX века был поэт Николай Некрасов. В разгар славы появления кумира ждали часами, стараясь увидеть хотя бы силуэт, его стихами зачитывались и знали их едва ли не лучше, чем стихи Пушкина, его портреты «висели в квартирах всех образованных либеральных людей столицы», его обожали, отчаянно завидовали, множили сплетни, ненавидели и оправдывали. Равнодушных не было: почти все воспоминания современников и исследования историков литературы делятся строго на две (неравных) категории: безусловная апология и (реже) гневное и страстное обличение.
Причина такой любви-ненависти — удивительная двойственность этого человека и поэта. Поражало расхождение поэта народной скорби, рыдающего над судьбой крестьян, «печальника народного горя» — и барина, живущего на широкую ногу и знавшего толк в роскоши, завсегдатая Английского клуба, картежника и героя сплетен о денежных аферах. Читатели (а читала Некрасова вся хоть сколько-нибудь образованная Россия), обливавшиеся слезами над трагическими судьбами героев и героинь его поэм и стихотворений, принимавшие его воззвания как прямой призыв к действию, не могли простить автору, что он, мягко говоря, не исповедует того, что проповедует. И если читающая публика была оскорблена несоответствием внешности и стихов даже такого поэта, как Бенедиктов (тот писал эпигонско-романтические стихи, в которых представлялся публике «величественным, красивым и горделивым мужем», но на деле — и ко всеобщему возмущенному разочарованию —оказался «чиновником с геморроидальным цветом лица»), то в отношении Некрасова возмущение доходило до ненависти.
Количество исторических анекдотов о вопиющей разнице (а в глазах идеалистических читателей — лжи) между автором и его лирическим героем таково, что из них можно составить отдельную небольшую книжку.
Так, Афанасий Фет вспоминал: «Шел я по солнечной стороне Невского лицом к московскому вокзалу. Вдруг в глаза мне бросилась встречная коляска, за которою я, не будучи в состоянии различить седока, увидал запятки, усеянные гвоздями. Напомнив стихотворение Некрасова на эту тему, я невольно вообразил себе его негодование, если б он, подобно мне, увидал эту коляску. Каково же было мое изумление, когда в поравнявшейся со мною коляске я узнал Некрасова».
Стихотворение Некрасова действительно трогательное:
О филантропы русские! Бог с вами!
Вы непритворно любите народ,
А ездите с огромными гвоздями,
Чтобы впотьмах усталый пешеход
Или шалун мальчишка, кто случится,
Вскочивши на запятки, заплатил
Увечьем за желанье прокатиться
За вашим экипажем...
В стихах Некрасов справедливо осуждал режим и страну, где собаки живут лучше крепостных («…Где рой подавленных и трепетных рабов / Завидовал житью последних барских псов»), при этом содержа своих собак не просто лучше крепостных, но так, что завидовать им могли и большинство чиновников Петербурга. Охотничьим пойнтерам еду подавал лакей на салфетке, они могли играть с жаренной для них куропаткой на коврах и диванах, а воду лакать из хрустального графина на барском столе.
Радея в стихах о крестьянской судьбе и слывя (да, в общем, и являясь) знатоком крестьянской жизни и ее бед, Некрасов в 1861 году решает прикупить имение для спокойной работы и охоты и в письме к брату перечисляет требования, среди которых — отсутствие в имении крестьян и связанных с ним хлопот. «В деревне я ищу полной свободы и совершенной беспечности, при удобствах, устроенных по моему личному вкусу, хотя бы и с большими тратами... ищу непременно усадьбу без крестьян».
Начало сомнительной репутации поэта положил конфликт (или недоразумение) с В.Г. Белинским. Как известно, при создании (точнее, возрождении) журнала «Современник» в 1846 году предполагалось, что Белинский — лучший отечественный критик, он же главный залог успеха журнала — станет его соучредителем, а значит, и получателем дивидендов. И Некрасов, и соредактор И.И. Панаев пафосно заявляли, что тем самым спасут нездорового, изнывающего от поденной работы и написания рецензий на песенники, гадательные книжки и книги о клопах критика. Однако, ко всеобщему удивлению, Белинский остался хоть и хорошо оплачиваемым, однако всего лишь наемным работником.
Уже гораздо позже, в 1869 году, Некрасов написал несколько черновиков оправдательных писем по этому поводу (правда, М.Е. Салтыкову-Щедрину), и оправдания эти удивительны как в своей искренности, так и беспомощности: мол, дни Белинского в то время уже были сочтены, а выплачивать проценты наследникам не хотелось (да и жена Белинского — дама малоприятная, вон и Тургенев о ней сатирические стишки написал), что Белинский потом его простил и, наконец, что сам он, Некрасов, «вовсе не находился тогда в таком положении, чтобы интересы свои приносить в жертву чьим бы то ни было чужим». При этом Белинский в пантеоне и лирике поэта оставался великим и уважаемым героем-мучеником, «о чьей судьбе так горько я рыдал»: «Молясь твоей многострадальной тени, / Учитель! перед именем твоим / Позволь смиренно преклонить колени!».
К явным фактам примешивались — и усиливали резонанс — сплетни и домыслы, увы — имевшие часто вполне реальную основу. Некрасов довольно быстро приобрел себе не только репутацию редактора лучшего журнала России, не только великого поэта, но и редкой шельмы, поэтому любым неблаговидным слухам о нем верили быстро и с удовольствием.
Поговаривали — и тут же верили, — что Некрасов проигрывает в карты деньги журнала (верно, проигрывал до 80 тысяч рублей за один вечер, но сколько из них было журнальных денег — неизвестно), выигрывал же больше (так, А.А. Абаза, впоследствии министр финансов, проиграл ему в общей сложности больше миллиона франков). Ворчали, что находится в чересчур уж приятельских отношениях с сильными мира сего (Муравьеву-вешателю и вовсе читал оду), что задает баснословные обеды, что доходы его были нередко сомнительны (молодой Некрасов скупил у издателя экземпляры сочинений Гоголя и удачно их перепродал).
«Некрасов — аферист от природы, иначе он не мог бы и существовать, он так с тем и родился», — писал Достоевский (правда, без осуждения). До сих пор не найдены достоверные доказательства непричастности Некрасова к «делу Огарева» — «алиментах» его бывшей жене размером с солидное состояние, пропавших у посредников: поэта и его многолетней подруги, соавтора и невенчанной жены Авдотьи Панаевой (апологеты Некрасова в основном пользуются вескими аргументами вроде «разумеется, он не виноват» и переводят всю вину на Панаеву).
В едких стихотворных сатирах Некрасов клеймил «ликующих, праздно болтающих» и предающихся чревоугодию:
…Тише! слышен жаркий спор:
Над какою-то сосиской
Произносят приговор,
Поросенку ставят баллы,
Рассуждая о вине,
Тычут градусник в бокалы...
«Как! четыре — ветчине?..»
И стоит ли удивляться, что Некрасов сам был завсегдатаем существовавшего в начале 1870-х годах в Петербурге гастрономического клуба и не понаслышке знал и его обычаи, и лица перекормленных товарищей. Хорошо знавший поэта известный критик Н.К. Михайловский вспоминал: «Все это серьезнейшим образом смаковалось и сообща обсуживалось; ставились даже баллы за кушанья и вина. Бывал на этих обедах и Некрасов. И не только сам бывал, а и других тащил, между прочим, и меня, который, вероятно, по своему гастрономическому невежеству не мог видеть в этом учреждении ничего, кроме до уродливости странной формы разврата. Когда я выразил Некрасову свое мнение на этот счет, он со мной согласился, но привел три резона, по которым он на эти обеды ходит: во-первых, там можно действительно вкусно поесть; во-вторых, литератору нужно знать и те сферы, в которых такими делами занимаются; в-третьих, это один из способов поддерживать знакомство с разными нужными людьми».
Если два первых резона — явное лукавство, то последний приоткрывает завесу над той неочевидной для читателей жизнью, которую приходилось вести редактору одного из самых известных журналов в подцензурное время. «Певец горя народного, конечно, должен быть, во-первых, Козьмою бессребренником, во-вторых, обладать кротким и нежным сердцем, не пить, не курить, сидеть на чердаке и бряцать на лире впроголодь или же ходить по деревенским хатам и, прислушиваясь к стонам народного горя, заливаться слезами», — иронизировал критик А.М. Скабичевский. Однако именно так и представлял себе распорядок дня народного поэта «наивный читатель», свято веривший в необходимость полного совпадения лирического героя и автора, самостоятельно водрузивший на автора нимб и в ярости потом ниспровергавший свой идеал.
Некрасов был и остается уникальным случаем в истории отечественной литературы и журналистики: помимо большого поэтического дара, он обладал и выдающимся даром коммерсанта. Оставаясь поэтом и художником с тончайшим и безошибочным литературным чутьем, в то же время мыслил и действовал категориями коммерции. «Напрасно думают, что если он жил двумя жизнями, то одна из них была непременно фальшива», — писал Корней Чуковский, и нельзя с этим не согласиться.
К тому же, не стоит забывать и очевидную подоплеку его роскошной жизни — нищую юность. Семнадцатилетний Некрасов приехал в Петербург вопреки отцовскому желанию и, соответственно, без денег — однажды его приютили и накормили нищие: даже бродяги были богаче его. Отчаянная клятва «не умереть на чердаке» (напоминающая известную клятву Скарлетт О’Хара) и яркий купеческий — и проявившийся позже поэтический — дар дали возможность не только не умереть ни на чердаке, ни под забором, а уже в начале 1840-х годов выпустить несколько финансово успешных альманахов, привлечь в качестве авторов лучших писателей-современников, а в 1846 году задумать и воплотить выдающееся литературное — и снова коммерческое — предприятие, журнал «Современник». Именно здесь идеально совместились оба таланта: литературный позволял Некрасову «открывать» и печатать в своих изданиях Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, коммерческий —  использовать агрессивную рекламу (рекламные объявления Некрасова достойны отдельного исследования) и внедрять виртуозные методы привлечения и удержания авторов (от системы авансов и «Обязательного соглашения» до изысканных обедов).
Совмещение талантов в своем роде проявилось даже в поэзии. Если еще в ранней молодости, после первого неудачного сборника Некрасов заявил: «Я перестал писать серьезные стихи и стал писать эгоистически» (т.е. для денег), то этот же подход (конечно же, с немалой долей условности и с поправкой на большой поэтический дар) применим и к дальнейшему творчеству. Лирика Некрасова о народе — обездоленном, бесправном, но мудром и прощающем — обретала все возрастающую популярность и любовь читателя, а значит, отлично продавалась.
Карикатура на авторов «Современника»
Фото: commons.wikimedia.org
Журнал был и любимым детищем, и центром политического и общественного влияния, и коммерческим проектом — и отделить одно от другого невозможно. Поэтому цензоров, от которых зависел выход очередной книжки, Некрасов «прикармливал» дорогими обедами, с сильными и богатыми поддерживал необходимые приятельские отношения, а печатался в типографии богатого Э. Праца, потому что тот щедро кредитовал издателя. В 1866 году он действительно читал оду Муравьеву-вешателю, но не из-за верноподданнических чувств, а в тщетной надежде спасти журнал («Современник» все же закрыли, а репутация поэта серьезно пострадала).
Что же касается денег, то после нищей юности (и, видимо, в силу характера) у Некрасова действительно было непростое отношение к богатству. Пожалуй, никакого другого русского поэта тема денег так не тревожила и такого значительного места в творчестве не занимала. Упоминания о способах заработка — быстрого и чаще всего неправедного, рассказы об удачных сделках и наживе капитала встречаются и в стихах, и в прозе сплошь и рядом. В удивительном по откровенности стихотворении 1846 года Некрасов пишет:
Я за то глубоко презираю себя,
Что живу — день за днем бесполезно губя…
Что, доживши кой-как до тридцатой весны,
Не скопил я себе хоть богатой казны,
Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног,
Да и умник подчас позавидовать мог!..
При всех возможных интерпретациях не вызывает сомнений то, что скопление «богатой казны» явно волновало поэта.
В пухлом романе «Три страны света», написанном в соавторстве с Авдотьей Панаевой, тема денег до комичного центральна. Один из главных героев — ростовщик, а основной конфликт основывается на деньгах: молодые люди не могут пожениться без капитала. К счастливому концу также приводит не столько любовь, сколько деньги:
«— Пересчитай, Полинька! — были первые слова, которые произнес Каютин. — Для них переплыл я моря, исходил три стороны света, для них тысячу раз подвергал я жизнь опасности, и много кровавого пота выжали они из твоего друга».
Обезумевшая от счастья Полинька насчитала больше 100 тысяч и бросилась любимому в объятия.
«Счастливы были они, что любили, что были молоды... но еще больше были они счастливы, что имели деньги, без которых непрочно было бы их счастье», — со знанием дела резюмируют соавторы.
Мудрый и прозорливый Достоевский позже писал: «Миллион — вот демон Некрасова! Что ж, он так любил золото, роскошь, наслаждения и, чтобы иметь их, пускался в «практичности»? Нет, скорее это был другого характера демон, это был самый мрачный и унизительный бес… Это был демон гордости, жажды самообеспечения, потребности оградиться от людей твердой стеной и независимо, спокойно смотреть на их злость, на их угрозы. Я думаю, этот демон присосался еще к сердцу ребенка, ребенка пятнадцати лет, очутившегося на петербургской мостовой, почти бежавшего от отца».
Именно «демон» вполне объясняет как частые и длительные состояния мрачной тоски, овладевавшие Некрасовым, так и его постоянное тяжелое ощущение собственной вины. Историю с Белинским он забыть не мог и до самой смерти каялся в ней — невнятно, сбивчиво, но снова и снова пытаясь то объяснить себе и окружающим причины своего поступка, то оправдать себя. Стараясь загладить вину перед давно умершим критиком, с Добролюбовым («новым Белинским») он ведет себя принципиально иначе: делает его пайщиком журнала, снимает ему удобную квартиру рядом со своей, отсылает лечиться за границу.
Тяжело читать воспоминания современников о Некрасове в предсмертной болезни: мучительно умиравший поэт каялся и постоянно делал попытки объясниться даже в делах, окружающими уже подзабытых.
Отчаянной попыткой покаяния (перед обожаемой, рано умершей матерью — «чистейшей любви божеством») и свидетельством мучительного чувства вины, перед которым сплетни и общественное осуждение — ничто, неспособности изменить привычный порядок вещей и собственный характер, является известное стихотворение «Рыцарь на час»:
Что враги? пусть клевещут язвительней, —
Я пощады у них не прошу,
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу!
Что друзья? Наши силы неровные,
Я ни в чем середины не знал,
Что обходят они, хладнокровные,
Я на все безрассудно дерзал…
Увлекаем бесславною битвою,
Сколько раз я над бездной стоял,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падал — и вовсе упал!..
Выводи на дорогу тернистую!
Разучился ходить я по ней,
Погрузился я в тину нечистую
Мелких помыслов, мелких страстей.
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!
Ни ликующим, ни праздно болтающим поэт никогда не был, «в тину нечистую мелких страстей» по долгу работы и из-за характера действительно погружался, однако помимо высокого поэтического дара он обладал и острейшим чувством честности перед собой, беспощадной совестью, мучившей поэта хуже всякого физического недуга, но в то же время и оберегавшей, и безошибочно проверявшей его лирику — и позволившей остаться великим поэтом, несмотря на «мелкие помыслы».

11 дек. 2016 г.

"Он проповедовал любовь своей карающею лирой"

10 декабря в библиотеке им. Некрасова состоялся литературный вечер «Он проповедовал любовь своей карающею лирой»посвященный 195-летию поэта, имя которого носит наша библиотека. Подробнее об этом событии читайте здесь... Библиотека им. Некрасова

9 дек. 2016 г.

Н.А. Некрасов. История болезни и смерти


С середины 1876 г. великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов стал плохо себя чувствовать. Еще зимой 1874 г. он несколько раз приглашал доктора Николая Андреевича Белоголового, выпускника Медико-хирургической академии, жалуясь на недомогание, вялость, острую невралгическую боль. Однако он еще держался, работал, бывал в редакции, ездил на охоту. Прошло еще несколько месяцев и началось "беспрестанное хворание". Летом 1876 г. Некрасовы жили на даче в Чудовской Луке. 
Отсюда Николай Алексеевич писал в Карабиху:

"Любезный брат Федор, мне очень плохо; главное: не имею минуты покоя и не могу спать - такие ужасные боли в спине и ниже уже третий месяц. Живу я в усадьбе 
около Чудова, почти через каждые 10 дней езжу в Гатчино, где живет доктор Боткин, - что далее будет со мной не знаю - состояние мое крайне мучительное - лучше не становится" (11 июля 1876 г.) 

Его лечил Н.А.Белоголовый, о чем и оставил дневниковые записи. Болезнь поэта , с его слов, была тяжелой и приносила много страданий. Вместе с ним лечением больного занимались известные врачи С.П.Боткин и Е.И.Богдановский. Врачи отмечали, что на фоне вздутия живота контурируется поперечная ободочная и нисходящая кишка. Больного лечили свечами из цинка и опия, микроклизмочками с несколькими каплями опийной настойки, экстрактом из ревеня, касторовым маслом, применением очистительных и масляных клизм ("выводящие клистиры"), использованием электрического воздействия на живот ("фарадизация"). 

В диагностическом плане вначале высказывались разные предположения, ломали голову довольно долго, но со временем становилось все более очевидным, что речь идет о раковой опухоли толстой или прямой кишки. В начале декабря 1876 г. больного консультировал работавший тогда в Медико-хирургической академии проф. Н.В.Склифосовский, который при пальцевом исследовании прямой кишки отчетливо определил новообразование - "...в окружности верхней части прямой кишки находится опухоль величиной с яблоко, которая окружает всю периферию кишки и, вероятно, причиняет ее приращение к крестцовой кости, отчего эта часть кишки неподвижна; соответственно месту этой опухоли находится весьма значительное сужение кишки, сужение кишки весьма значительно так, что верхушка пальца едва в него проникает" 

В общих чертах Николай Алексеевич был ознакомлен со своей болезнью и понял, что речь идет о серьезном заболевании. Настроение его ухудшилось. Врачи стали увеличивать дозу опия, но Н.А.Некрасов относился к этому очень негативно, так как боялся что это повлияет на его умственные способности, а он использовал малейшую возможность для литературной работы - продолжал писать стихотворения. 

К этому времени относятся такие его строки: 

О Муза! наша песня спета. 
Приди, закрой глаза поэта 
На вечный сон небытия, 
Сестра народа - и моя! 

Применявшееся лечение оказывалось все менее и менее эффективным. Очистить кишечник не удавалось. Больной тяжело страдал. 18 января 1877 г. по рекомендации Н.А.Белоголового к Н.А.Некрасову был приглашен хирург проф. Е.И.Богдановский. К нему обратился сам больной поэт.

Евстафий Иванович Богдановский (1833-1888) окончил (1858) с золотой медалью Петербургскую Медико-хирургическую академию, блестяще защитил диссертацию (1861) с присвоением ему степени доктора медицины и хирургии. С 1870 по 1888 гг. был начальником кафедры госпитальной хирургии, которую основал Н.И Пирогов в 1841 г. и которой он руководил с 1841 по 1856 гг. Е.И.Богдановский умело сочетал новое патологоанатомическое направление в медицине с прежним анатомо-клиническим. По отзывам современников, его наблюдательность, тщательность в исследовании больных, логичность и верность выводов поражали. Е.И.Богданоский был известен как выдающийся врач-клиницист, клиницист-мыслитель, искусный хирург-оператор. Он был в курсе всех новейших достижений в хирургии, нередко посещал хирургические клиники за рубежом. Известен Е.И.Богдановский и как выдающийся педагог, из школы которого вышла плеяда крупных хирургов и ученых М.С. Субботин, В.А.Ратимов, В.В.Максимов, А.Х.Ринек, Н.А.Круглевский, И.А.Праксин и др. Из 14 опубликованных им. работ наибольшую известность получили "Опыты переноса костей от одного животного к другому" (1861) и "Каменная болезнь" (1887). Известно, что в трудное доантисептическое время, он делал гастротомию, иссечение привратника и колостомию. 

Е.И.Богдановский внимательно осмотрел больного Н.А.Некрасова, провел ректальное исследование и счел возможным провести трубку через суженное опухолью место, что ему удалось осуществить с помощью эластичного желудочного зонда. Был достигнут нужный эффект. Такие процедуры повторялись и принесли значительное облегчение больному. Улучшению настроения способствовало и то, что в "Отечественных записках" (январь 1877 г.) был опубликован цикл его стихотворений "Последние песни". Используя периоды спокойствия от болей, Николай Алексеевич стал диктовать свою биографию, редактировать и дописывать стихотворение "Баюшки-Баю" и поэму "Мать". 

1 февраля 1877 г. сестра поэта Анна Алексеевна Буткевич пишет брату Федору Алексеевичу в г. Ярославль: "...Здоровье брата не хуже; приглашен новый доктор, хирург Богданове-кий, который нашел возможность искусственным образом, с помощью катетера, освободить кишки. Вообще доктора говорят, что болезнь продолжительная и может длиться годы если только не случится что-нибудь необычайное. Один Боткин все еще стоит на том, что это не рак". 

Сам Н.А.Некрасов писал брату Федору: "При мне постоянно доктор Белоголовый и профессор Богдановский хирург, Боткин ездит тоже. И много их. Оба вышеназванные 
(Белоголовый и Богдановский) превосходные люди. Я нашел в них друзей" (12 марта 1877 г.) 

Однако паллиативные меры дали только временное облегчение и во второй половине марта состояние поэта вновь ухудшилось: нарастали симптомы кишечной непроходимости, устранять которые становились все труднее и труднее. Больной тяжело страдал, стал раздражительным. Встал вопрос об операции - создании 
противоестественного заднего прохода. Н.А.Некрасов не хотел и слышать о необходимости такой операции, хотя введение даже тонкого зонда через опухоль становилось трудным и мучительным для больного, и вскоре Е.И.Богдановскому не удалось провести даже буж для мочеиспускательного канала. 3 апреля 1877 г., как сообщает Н.А.Белоголовый, Н.А.Некрасов сам обратился с просьбой к лечащим врачам: "Ну, делайте дыру, что ли? ведь не могу-ж я дольше так оставаться?" 

4 апреля 1877 г. Н.И.Богдановский, С.П.Боткин и Н.А.Белоголовый предложили Н.А.Некрасову делать операцию и назначили ее на 6 апреля. 

Операцию было доверено провести Е.И.Богдановскому, как об этом пишет Г.А.Колосов. 
Здесь нужно, однако заметить, что когда только впервые встал вопрос об операции, сестра поэта А.А.Буткевич обратилась через знакомого в Вене к известному хирургу проф. Теодору Бильроту с просьбой приехать в Петербург и сделать операцию брату. 5 апреля пришло согласие Т.Бильрота, за приезд и операцию он запросил 15 тыс. прусских марок. Готовясь к возможному приезду венского хирурга, Н.А.Некрасов пишет брату Федору: "...немедля пришли деньги, кроме 14 тыс. по векселям, за тобой 1 тыс. процентная. Весь твой Ник. Некрасов" (12 марта 1877 г.) . 
Лечившим больного врачам, в том числе и Е.И.Богдановскому, пришлось согласиться с принятым решением и ожидать приезда Т.Бильрота, хотя они отчетливо понимали экстренную необходимость в разгрузке кишечника oneративным путем. Профессор Т.Бильрот прибыл в Петербург вечером 11 апреля 1877 г. и его ознакомили с историей заболевания. 12 апреля он осмотрел больного и переговорил с Е.И.Богдановским о некоторых приготовлениях к операции и о времени вмешательства, которое они согласованно назначили на 13 ч. 

Операцию производили под хлороформным наркозом на квартире поэта (Литейный проспект, 36). В то время 123 года назад - опасным считался подход к толстой кишке через брюшную полость и признанным был доступ к нисходящей кишке в левой поясничной области. Профессор Т.Бильрот избрал поперечный разрез от остистых отростков поясничных позвонков к наружи, затем острым и тупым путем дошел до ретроперитонеальной клетчатки, имея в виду выделить и внебрюшинно вскрыть лишенную в этом месте брыжейки нисходящую кишку. Однако была все-таки вскрыта брюшина, что было тотчас замечено. Через это отверстие хирург пальцем определил 
расположение толстой кишки. Отверстие было ушито тремя швами. Затем забрюшинная часть нисходящей кишки внебрюшинно была рассечена и края разреза кишки пришиты к краям кожи у переднего угла раны. Наложены швы па рану до выведенной кишки, концы трех ниток, наложенных на брюшину, выведены через рану наружу. Операция - колостомия в левой поясничной области - продолжалась 25 мин. Больной перенес вмешательство хорошо. 

Т.Бильрот и профессор Е.И.Богдановский утром, днем и вечером делали перевязки. Кал не поступал, несмотря на ирригацию через колостому довольно большого количества воды, что, конечно, было связано с паретичным состоянием перерастянутой кишки. На 3-й день в дополнение к перевязке и ирригации воды в кишку Т.Бильрот стал растирать живот намасленной рукой и последовало обильное выделение каловых масс. 
Колостома стала функционировать. Па следующий день утром Т.Бильрот уехал в Вену, пробыв в Петербурге 3 дня. 

Лечением больного постоянно занимались в основном Е.И.Богдановский и Н.А.Белоголовый. 
Рана частично нагноилась. Через колостому ежедневно проводились промывания кишки как в проксимальном, так и в дистальном направлении. Через месяц после операции Н.А.Некрасов стал вставать с постели и ходить по комнате, но был очень слаб и боли в животе повторялись. 

"Любезный брат, - пишет сестра поэта Федору, - послезавтра будет четыре недели 
как сделали операцию брату, до сих пор рана еще не зажила, два шва упорно держатся, а следовало бы им давно отойти. Местная болезнь по-видимому осталась в той же силе, только припадки изменили свой характер: теперь он вскрикивает буквально через каждые двадцать минут, боль продолжается недолго, но за то нет ему покоя ни днем, ни ночью. 

В Фомин понедельник брат женился, это было для меня тяжелым сюрпризом, именно случалось тогда, когда, я наименее этого ожидала". 

Со своей будущей женой - Фёклой Анисимовной Викторовой, которую сам Н.А.Некрасов и все его знакомые называли Зинаидой Николаевной, он познакомился в начале 1870 г., когда ей было 19 лет. 
Охарактеризовать эти отношения можно словами самого поэта, подарившего своей подруге том стихов с трогательной надписью: "Милому и единственному моему другу Зине. 12 февр. 1874 г." В устах сдержанного и замкнутого Некрасова эти слова означали очень многое. 

В последний год жизни - 1877 г. Николай Алексеевич посвящает еще одно стихотворение Зинаиде Николаевне: 

Подвинь перо, бумагу, книги! 
Милый друг! Легенду я слыхал: 
Пали с плеч подвижника вериги, 
И подвижник мертвый пал!... 
Говори, что ты довольна другом: 
В торжестве одержанных побед
Над своим мучителем недугом 
Позабыл о смерти твой поэт! 

В том же году состоялось венчание на квартире поэта. 

Из воспоминаний П.А.Ефимова: "Подговорили под строжайшим секретом, священника из домовой церкви, который взялся венчать на дому. Об этом по секрету было сообщено, между прочим, Г.И.Успенскому. Тот разболтал, священник, узнав, что по городу ходят слухи, наотрез отказался венчать, не желая рисковать местом. Тогда А.М.Унковский, по просьбе Некрасова, поехал к митрополиту Исидору. Митрополит сослался на церковные уставы и сказал, что ничем нельзя помочь. Так неужели, ваше преосвященство, - говорил А.М.Унковский, - ничем нельзя помочь больному, который перед смертью желал бы загладить грехи своей жизни? 

-Что делать? Ничем не могу помочь. Ведь мы сами связаны. Нужно венчать непременно в церкви. Ведь у нас не то, что у военных. Военное духовенство имеет свои походные церкви. Поставил палатку: тут у него и церковь, где он всякое таинство может совершить.
А.М.Унковский, вернувшись от митрополита, обратился к военному духовенству. Достали церковь-палатку, поместили ее в зале у Некрасова, и здесь же, поддерживая его за руки, обвели его три раза вокруг аналоя, уже полумертвого от страданий. Он был при этом босой и в одной рубашке". 

В июле Н.А.Некрасов все же переехал на дачу (Черная речка), но в августе вновь вернулся в город. С каждым месяцем состояние поэта ухудшалось: уменьшился аппетит, нарастала общая слабость, появились отеки на обеих ступнях. Цвет лица, как пишет Н.А.Белоголовый, "сделался зеленовато-бледным". 

Только постоянные переживания, страдания и раздумья тяжелобольного поэта могли породить такие строки:
Нет! не поможет мне аптека,
Ни мудрость опытных врачей: 

Зачем же мучить человека? 
О небо! смерть пошли - скорей! 
и такие слова - "Тяжело умирать, хорошо умереть" 

6 декабря 1877 г. известный книгоиздатель А.С.Суворин пишет Некрасову: "Как-то Вас бог милует. В последнее время я слышал, что Вам решительно лучше и что прошло то время, когда говорят больному, что "дни его сочтены", и дай Вам бог пожить еще если не для себя, то для родной литературы". 

К 1877 г. относятся такие строки поэта: 

"Вам, мой дар ценившим и любившим, 
Вам, ко мне участье заявившим 
В черный год, простертый надо мной, - 
Посвящаю труд последний мой! 
Я примеру русского народа 
Верен: "в горе жить- 
Некручинну бытъ"- 
И больной работая полгода, 
Я с трудом смягчаю свой недуг: 
Ты не будешь строг, читатель-друг!" 

Однако в декабре состояние больного довольно быстро стало ухудшаться, хотя 
колостома функционировала без каких-либо осложнений, лишь иногда наблюдалось небольшое выпадение слизистой оболочки. Вместе с тем, наряду с усилением общей слабости и исхуданием, появились постоянные и нарастающие боли в ягодичной области слева, припухлость и крепитация на задней поверхности бедра до коленной области, отеки на ногах. Периодически возникал озноб. Из прямой кишки стал выделяться зловонный гной. 14 декабря наблюдавший больного Н.А.Белоголовый определил, как он записал, "полный паралич правой половины тела". Больной был осмотрен С.П.Боткиным. Сознание и речь были еще сохранены. С каждым днем состояние прогрессивно ухудшалось, появились симптомы приближающейся смерти. Больной очень страдал. 26 декабря Николай Алексеевич поочередно подозвал к себе жену, сестру и сиделку. Каждой из них он сказал едва различимое "прощайте". Вскоре сознание покинуло его, и через сутки, вечером 27 декабря (8 января 1878 г. по новому стилю) Н.А.Некрасов скончался. 

На следующий день, 28 декабря 1877 г., в 10 часов вечера (вероятно, на квартире поэта) профессор В.Л.Грубер провел вскрытие. В средней трети прямой кишки определялась большая, бугристая, распадающаяся раковая опухоль, полностью перекрывавшая просвет кишки. Ни канцероматоза брюшины, ни метастазов опухоли в печень или другие органы не было выявлено. Местное же распространение опухоли было значительным и выражалось в прорастании в крестец и мочевой пузырь. 
Параректальная клетчатка гнойно расплавлена. Гной распространялся через левое седалищное отверстие на бедро. В гнойный процесс вовлечены оба мочеточника и особенно левый, который был полностью непроходим со значительным расширением вышележащих отделов. 

30 декабря 1877г. весь прогрессивный Петербург прощался со своим народным поэтом, выразителем дум и чаяний простых людей, великим патриотом России. 
Похороны Некрасова
Николай Алексеевич Некрасов умер в возрасте 56 лет, похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге. 

Материалы взяты из Вестника истории медицины , авторы-А.И.Нечай, А.Д.Тарасов, М.В.Боголюбов, Т.В.Яковенко, а также из воспоминаний Н.А.Белоголового


Источник

К 195-летию Николая Некрасова

Александр Киселёв – Геннадий Пискарёв «Великий патриот и гражданин», беседа.

Александр Киселёв: – Дмитрий Мережковский как-то сказал, что мы очень любим справлять юбилеи и ждём для них годовщин. Но бывают годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно такая годовщина наступает для Николая Алексеевича Некрасова, совсем недавно всеми «либерально-демократическими силами» отодвигаемого всё дальше и дальше на периферию из культурного поля зрения соотечественников. Оно, конечно, понятно, почему это делается. Художник слова, беспримерно связанный со своим народом, с величайшей страстью выразивший думы и чаянья его, в советское время чуть ли не единственный из писателей и поэтов находившийся вне критики, великий Гражданин и Патриот Николай Алексеевич Некрасов никак не мог стать сподручным для разрушителей, нынешних гонителей и грабителей собственной страны. В раже своём припомнили они самому любимому общественному заступнику даже то, что народ-то, дескать, далеко не всегда одобрял заступничество это, не всегда соглашался относительно того, например, что крестьянин наш «до смерти работает», «до полусмерти пьёт».
И ведь верно, было такое. Отец Иаков Нифонтов из Костромского села Мисково убедительно и авторитетно полемизировал с Некрасовым на этот счёт, открыто в печати говоря: «Думаем, мужик наш не от того «до полусмерти, пьёт», что «до смерти работает». Кто работает и не пьёт, у того и хозяйство исправно, и деньги ведутся». А далее представитель села начинает вообще упрекать поэта в том, что тот, толкуя о печальной участи крестьянства, чрезмерных трудах, постоянных недостатках хлеба и прочего; частные случаи обобщает на всю Россию. Интересно, не правда ли?
Стало быть, «дорогие народнички» расшатали устои, спровоцировали Русь за топор взяться. И – наломали дров». Так?
Геннадий Пискарёв: – Не совсем так. В начале перестроечных лет написал я вот эти стихи:
В старинном граде Ярославле
На волжском берегу крутом
Стоит поэт на пьедестале
С усталым, скорбно сжатым ртом.
Давно ль пред ним неслись крылато,
Как чайки, белые суда.
…И вот опять, как и когда-то,
Над Волгой кружится беда.
И стала вновь душа России
Рекою рабства и тоски.
Тускнеют зори, неба сини,
Ржавеют лодки, маяки.
А было ж: стихла бури качка
И чаша бед вверх дном легла.
И ведь твоя, поэт, землячка
Сквозь толщу космоса прошла.
Казалось нам: на той дороге,
Что в звёздной пролегла ночи,
Нашла она потерю Бога –
От счастья женского ключи.
Как сон то время.
Только муки, печали, беды – наяву.
О Русь моя! Скрестивши руки,
Склонивши горестно главу,
Как и поэт, на постаменте
Застыла вдруг ты. Странен взор.
Ужель здесь финишная лента? –
А рядом даль. Тебе в укор.
Ужель побед не будет наших?
И не напишет славный стих
Поэт о нас, о нашей Саше,
Гнев затаив в глазах своих?
Молчит печальник. Липы, клены
Хранят величье его дум…
А по весне всё ж так влюблённо
Идет-гудёт Зеленый шум.

А.К.: – М-да, не одномерное произведение. Заставляет задуматься. Но одномерен ли, и последователен сам Некрасов? До конца ли понят нами? В советскую эпоху с ним всё было ясно: верил в живую душу родного народа, который «широкую, ясную грудью дорогу проложит себе». Призывал идти и гибнуть безупречно за убежденье: «Дело прочно, когда под ним струится кровь»(«Поэт и гражданин»). Но тогда каким образом вяжется с народным негодованием вот это его скорбно-ироническое заявление:
В столицах шум, гремят витии.
Кипит словесная война.
А там, во глубине России –
Там вековая тишина.
                                               («В столицах шум, гремят витии»)

Кстати вышеупомянутый священник Иаков тоже уверяет: безбедно и благоверно живут крестьяне в Костромской глубинке.
Геннадий Александрович, а может, и впрямь правы нынешние либералы-«демократы», помалкивая о Некрасове и ставя на пьедесталы иных кумиров, способствоваших, скажем, не революциям разным, а напротив. Ведь вот и народ говорит: «Не буди лихо, пока оно тихо». А Некрасов будил его.
Г.П.: – За что, кстати, и поплатился. Вернее, его племянник, владелец усадьбы Некрасовых в Ярославской Карабихе. После революции он был изгнан из неё. Но есть народ и есть толпа. А Некрасов-то взывал к народу, а не к толпе. И любил, жалел не её, а «сеятеля и хранителя», за что таковым и был почитаем. Конечно же, прекрасно знал он тёмные стороны русской души, знал, сколь велика власть тьмы в мужицкой среде. Поэтому и призывал всеми своими силами очистить болото, рассеять тьму, стараясь не «лихо» будить, а изгонять его. Изгонять добром, просвещением, сея «разумное, доброе, вечное», «свой гений подчиняя чувству всеобнимающей любви» («Поэт и гражданин»). Он мечтал о том времени, когда тот же мужик не книжную макулатуру (как ныне) – «Белинского и Гоголя с базара понесет». И знал он вот это: «Средь мира дольного, для сердца вольного» есть две дороги:
Одна просторная,
Дорога – торная
Страстей раба.
По ней громадная,
К соблазну жадная
Идёт толпа.
За блага бренные
Там души пленные
Полны греха.

Вторая дорога:
Дорога тесная,
Дорога честная.

Вот по ней, если любвеобилен и силён душой, и иди.
Иди к униженным,
Иди к обиженным –
Там нужен ты.
                        («Кому на Руси жить хорошо»)
А.К.: – Геннадий Александрович, но если хорошенько поразмыслить, то эти некрасовские проповеди – не что иное, как проповеди Христовы. Как-то даже странно: сподвижник Белинского, Добролюбова, Чернышевского и…
Г.П.: – Странно? Да нет, если вспомнить, что Некрасов говорил о том же Чернышевском:
Его послал Бог гнева и печали
Рабам земли напомнить о Христе.
                                                                     («Пророк»)

Разумеется, когда эти строки писались, о Николае Гавриловиче Чернышевском говорилось нечто другое. «Его ещё покамест не распяли, но час придёт, он будет на Кресте» («Пророк»). Как и Некрасов.
А.К.: – Удивительный поворот в некрасовской теме.
Г.П.: – Не удивительный, а, к сожалению, мало кого из исследователей привлекающий. Беда многих, вышедших из «шинели» кондового материализма, заключается в том, что для них «только то и действительно, что для тела чувствительно». Вот мы немного выше затрагивали понятия «народ» и «толпа». По-моему глубокому убеждению «толпа» есть нечто для «тела чувствительное». «Народ» – что-то сакрально-духовное. К теме «Некрасов и народ» – имеет это прямое отношение. Я родился в местах, где Николай Алексеевич бывал и отражал жизнь обитателей их в своих стихах и поэмах. «Кабак, тюрьма в Буй-городе», «Корежина»». А недалеко и упомянутое выше старообрядческое село Мисково, деревня Шоды, жителю которой Гавриле Яковлевичу Захарову поэт посвятил поэму «Коробейники». В детстве меня поражало то, что, принявшись петь «Коробочку» (в распространённом песенном варианте в неё входят 7-8 четверостиший), наши полуграмотные мужики исполняли её, не прерываясь, не повторяясь, более полутора часов. Да и сам я, не будучи вундеркиндом, знал, например, назубок ещё до школы «Генерала Топтыгина».
А.К.: – Я не жил и не родился в местах, исхоженных Некрасовым, в местечковой любви жителей моего хутора Лопатино, что в Мордовии, к Николаю Алексеевичу не заподозришь. Но, право, они его знали и любили не меньше, чем костромские крестьяне. Причём, уверяю, это вовсе не было плодом советской пропаганды Некрасова.
Г.П.: – То-то и оно!
А.К.: – А все же, Геннадий Александрович, почему священник-то Иаков так обрушился на поэта?
Г.П.: – Да не обрушился. Поспорил. По-свойски, по простоте душевной. Работая в былое время в газете «Сельская жизнь», самые недоброжелательные отклики я, например, думаете, от кого получал? От земляков, из села Контеево, где десятилетку заканчивал. Вот вам «народ» и «толпа». В своих краях впитал я великорусский говор, яркий, мудрый, своеобразный, богатый великими смыслами, необыкновенными оттенками чувств и человеческой красоты. Это от народа. Остальное от толпы. Однако будь бы жива моя деревня (она заросла ныне лесом – это вам уже не «несжатая полоса» Некрасова), я положил бы к её ногам всё, что скопил-приобрёл и что делал, уверен теперь, лишь бы только добиться признания её и одобрения. Её – и никого больше.
А.К.: – Но по-вашему выходит: то, что мы называем народом – это душа, она внутри, а толпа – тело, оно извне?
Г.П.: – И по Некрасову так. Более того, он знает, что злое, негативное чаще всего кроется тоже внутри человека, хотя внешне многие стараются скрыть это. Для них «слыть», то есть казаться, важнее, чем «быть» на самом деле. Умением «и в подлости иметь оттенок благородства» во все времена, а в наши дни особенно, отличались и отличаются «благородные люди». В первую очередь либералы, наличие двойного гражданства совести у которых – родовая черта. Вот на них-то, «порядочных людей», что хуже воров и разбойников (наша постсоветская действительность ярко это демонстрирует), и направил своё огненное оружие совести – гневный стих – Николай Алексеевич Некрасов. На них, а не на грубого мужика, в грехе погрязшего, на перепутье стоящего: «в монастырь пойти, или в разбойники?». И какие характеры, какие герои проявляются здесь в творчестве Некрасова: это и Влас с покаянным надрывом, чья великая сила души «в дело божье ушла», и подвижник-бунтарь, одновременно молитвенник Савелий, и Матрена, молящаяся в заснеженном поле, и разбойник Кудеяр (по народному преданию он основал Оптину Пустынь).
А.К.: – Геннадий Александрович, простите, но тут я хотел бы обратить внимание на одну пикантную сторону личной жизни самого Некрасова, его почти чичиковскую способность обходиться с людьми. «Наживет себе капиталец»! – это Белинский говорил – не кто-то. Умолчу о резких характеристиках, данных Николаю Алексеевичу Тургеневым, Грановским, что был прямо-таки поражён непонятными противоречиями между мелким торгашом и глубоко чувствующим поэтом. Лев Толстой… Тоже…
Г.П.: – Ну, Лев Николаевич, возможно, обиделся на эпиграмму, написанную Некрасовым на «Анну Каренину»:
Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
Что женщине не следует гулять –
Не с камер-юнкером, не с флигель-адъютантом,
Если она жена и мать.
                                                    («Автору «Анны Карениной»»)

Шучу, конечно. Вспомним другие слова Толстого: «В нём (Некрасове, – авт.) не было лицемерия». Сам Лев Николаевич, как известно, совершил в конце своей жизни «уход» от сытости, графства и лицемерия. Некрасов «уходил» всю жизнь через безжалостные муки совести, покаянье:
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу.
                                                           («Рыцарь на час»)

Эти духовные муки переросли в физические. Есть известный портрет Ивана Крамского, изображающий умирающего поэта. Удивительно: глаза страдальческие, но добрые. «Умирающий Некрасов и со многими другими заводил свои затруднённые, оправдательно-покаянные разговоры, – вспоминает Николай Михайловский. – …было… последнее желание раскрыть тайну… жизни. Но умирающий… не мог ни другим рассказать, ни себе уяснить… смесь добра и зла… Я не видел более тяжкой работы совести…».
Не есть ли это наилучший портрет всего нашего народа – святого и грешного? Народа, с которым так крепко был слит своим золотым сердцем Николай Алексеевич. С которым в божьем храме шептал невольно: «Милуй народ и друзей его, Боже!» («Молебен»). И замечал при этом то, что видели далеко не все. Быть может, с моей стороны это слишком смело, но скажу: для Некрасова божий храм – это вовсе не прибежище «раздавленных жизнью», а что-то такое, где особо проявляется гражданское чувство человека.
«Редко я в нём (народе, – авт.) настроение строже и сокрушённей видал!» – восклицает поэт, глядя на жарко молящихся в церкви людей, собранных вместе «суровым», «строгим», «властным» гулом колокола («Молебен»).
А.К.: – …«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»…
Г.П.: – О-о-о! Какой же созидательной активностью должен обладать гражданин. Как нужно действовать ему, чтобы «свободной, гордой и счастливой увидеть родину свою», говорить не станем. Об этом писано-переписано. Да и наделано немало.
А.К: – «Наделано» столько, что вновь, как говорится в ваших же стихах: «над Волгой кружится беда». И «кони все скачут и скачут». И «избы горят и горят» (Н.Коржавин).
Г.П.: – Горят избы. Зарастают бурьяном и дуролесьем пажити. Сиротеет земля. Земля божья – говорит русский народ. А это значит – общая, свободная. Вот бы нам сейчас вернуть Некрасова-то, прекрасно понимавшего толк во всех реформах и преобразованиях, идущих, спущенных сверху. «Сверху» – не от Бога, а от власти: «Ум человеческий гибок и тонок», – писал поэт и горько вздыхал, зная, что, – вместо цепей крепостных, люди придумали много иных («Свобода»).
А.К.: – Придумали! И ещё какие. Повторяется, увы, история. И наблюдаем ныне:
Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона.
-------------------------------------
Горе! Горе! Хищник смелый
Ворвался в толпу!
Где же Руси неумелой
Выдержать борьбу.
--------------------------------
Плутократ, как караульный,
Станет на часах.
И пойдёт грабёж огульный.
И случится крррах!
                                                  («Современники»)

Г.П.: – Но, коль история повторяется, то и Некрасов вернётся, средь «жестоких страстей разнузданных» оживут голоса «честных», «доблестно павших». И заступится наконец-то за них, чего так жаждал Николай Алексеевич, страна родная. Защитит от тех, кто «камень в сердце русское бросает».
А.К.: – Да, хотел, очень хотел этого страдалец Некрасов, взывая: «Заступись, страна моя родная! Дай отпор!…» («Приговор»). И тут же сокрушённо констатировал: «Но Родина молчит…».
«Чему бы жизнь нас не учила, но сердце верит в чудеса» – это уже Тютчев сказал. Но поэт, открытый именно Некрасовым. Понятно, что верить в чудеса лишь – наивно. Тогда уж точно: рай земной так и останется на фарфоровых чашках. Но есть, есть подвижки. Кое-кто из «караульных» уже сидит в остроге. И вообще «не верь, чтоб вовсе пали люди; не умер Бог в сердцах людей» («Поэт и гражданин»). Это Некрасов заявляет. В соработничестве со Всевышним, при консолидации здоровых сил общества непременно одолеем мы века злого норов. Соединив мечту с действием.
Взгляни: в осколки твердый камень
Убогий труженик дробит.
А из-под молота летит
И брызжет сам собою пламень!
                                                               («Поэт и гражданин»)

Потрясающе сказано! Целенаправляюще… Этим некрасовским мощным аккордом в честь великого труженика – истинного, а не витийствующего гражданина Отечества, пожалуй, можно и завершить нашу беседу в память о великом русском поэте, патриоте, гражданине.